WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 | 3 |
Восток Европы или к востоку от Европы Алексей Миллер Отношения между Россией, Польшей, Украиной, Белоруссией и Литвой выбраны как предмет исследования не только потому, что эти государства непосредственно соседствуют с Россией на западе. Сюжет — богаче, и кор ни его уходят глубоко в историю. Польский дипломат Януш Райтер спра ведливо заметил: даже если предположить, что европейские лидеры не читали учебников истории, ведут они себя так, будто знают их наизусть и следуют их урокам. Да и политику других они тоже оценивают в духе этих учебников1. Правда, учебники порой мало походят на саму историю, да и те из них, которые могли читать лидеры разных стран, тоже существенно отличаются друг от друга. Подробный анализ этих обстоятельств позво ляет по иному взглянуть на многие современные идеологемы.

Западный край Российской империи, или Восточные «кресы» Речи Посполитой Украина, Белоруссия и Литва как государства возникли на пространстве, бывшем несколько веков объектом ожесточенного русско польского по литического, культурного, а точнее, цивилизационного соперничества.

После разделов Речи Посполитой в конце XVIII в. оно не только не пре кратилось, но и по своему обострилось. Это не была борьба Запада и Вос тока в сегодняшнем понимании — между модернизацией и традициона лизмом. С одной стороны выступало самодержавие, с другой — крупные и средние землевладельцы, цеплявшиеся за свои феодальные привилегии, включая крепостничество. Столкновение католицизма и православия, при чудливая судьба униатства2, административное вытеснение польской си стемы образования в пользу русской, борьба за землю и души (как в пере носном, так и в самом прямом, крепостническом, смысле), польские вос стания 1830 и 1863 годов с попытками распространить их на восток от территорий, где преобладало этнически польское население, — все это составные части конфликта, который в России не случайно назвали «про клятым вопросом».

За кем останется Волынь За кем наследие Богдана Признав мятежные права, От нас отторгнется ль Литва — Алексей Миллер так описывал Александр Пушкин предмет распри в восстании 1830 года.

В период между восстаниями проблему осознали как конфликт польского и русского представлений об идеальном отечестве. Поляки на зывали эти территории восточными окраинами, или «кресами», «забран ными землями». Возрождение своей Родины они мыслили только в грани цах 1772 года, включавших современные Литву, Белоруссию и Правобе режную Украину. У русских в то же время появились термины «Западный край» и «Юго Западный край», говорили о «воссоединенных», «исконно русских» землях. В XIX в. только заметное меньшинство разумело под рус ской нацией лишь великорусов, господствовала же концепция «большой, триединой» русской нации, отрицавшая саму возможность существования украинской и белорусской наций. С легкой руки Михаила Каткова укра инское национальное движение нередко клеймили как плод польско ав стрийской интриги. Литву в русский образ идеального отечества не вклю чали, но и полякам отдавать тоже не хотели.

Провести на этом пространстве (особенно в Белоруссии и Украине) четкую границу польского и русского цивилизационного и ассимилятор ского влияния невозможно. На любой лингвистической карте региона хо рошо видно, что в конце XIX и в XX веках, в эпоху индустриализации и урбанизации, русские ассимиляторские усилия начали приносить плоды, но не были завершены из за того, что Россия была социально экономи чески отсталой и политически расколотой страной. К началу XX века ста ло окончательно ясно: проект триединой русской нации неосуществим, поскольку первые серьезные сдвиги в массовой ассимиляции совпали по времени с распространением национализма, а не предшествовали ему3.

Когда Российская империя рухнула, новое польское государство и Со ветская Россия первым делом померились силами на этом пространстве во время войны 1920 года. Соперничество продолжалось и в межвоенный период, но в «вялотекущей» форме. Впервые на карте появились усечен ная (район Вильнюса Вильно был занят Польшей), но самостоятельная Литва, а также номинально самостоятельные (как же важна оказалась по зднее эта пусть и формальная самостоятельность!) советские Украина и Белоруссия. Постепенно на политической карте начали проступать новые «идеальные отечества» местных народов, отрицавшие и русскую, и польскую версии.

Сегодня многовековая борьба за то, будут ли эти земли восточными или западными окраинами, завершена. Мир стал иным, империи в их тра диционном воплощении ушли в прошлое. Символично, что документы, легально оформившие распад СССР, были подписаны в Беловежской пуще, на тех самых «кресах», в том самом Западном крае. На развалинах СССР возникли независимые Литва, Белоруссия, Украина. Однако некоторые стереотипы этой борьбы все еще живы.

6 Pro et Contra • Том 3 • №2 • Весна Восток Европы или на восток от Европы Польша явно стремится усилить свое влияние на восточных соседей, а в «сообществе Запада», куда она в скором времени вcтупит, рассчитывает иг рать роль «эксперта» в делах России и этих государств. «Если Польша хочет выполнить свою роль и быть полезной для мира и Европы, она должна забо титься об определенном уровне знаний о России», — заметил министр инос транных дел РП Бронислав Геремек4. В Москве эти амбиции вызывают плохо скрываемое раздражение. Варшаву не без оснований подозревают в том, что в меру ее возможностей она противодействовала и будет противодейство вать интеграционным планам России, даже если те не будут имперски рес таврационными.

Да и популярная в прошлом веке идея триединой русской нации не вполне умерла. Она трансформировалась в образ некоей общности, опи сываемой в категориях семейных уз. «Братство славянских народов», под которыми понимают русских, украинцев и белорусов, увлекает не только современных присяжных славянолюбцев и организаторов фольклорных фестивалей. Сохранить именно «славянское ядро» СССР призывал, напри мер, Александр Солженицын в эссе «Как нам обустроить Россию». Алек сандр Бовин, решительно выступающий за признание современных реа лий, недавно писал: «Я разумом понимаю, разумеется, что Украина — не зависимое государство, что Крым, Севастополь теперь за границей. Но сердце мое этого не принимает и, наверное, до конца моих дней не смо жет принять. Психология часто сильнее логики». Массовые настроения такого рода — это политический ресурс, который, смотря по обстоятель ствам, разные силы могут использовать по разному, отчего многие усмат ривают в российских интеграционных проектах изначально заложенную в них имперско реставрационную подоплеку. Механизм взаимной подо зрительности продолжает работать у всех актеров этого региона.



Восточная и Центральная Европа на цивилизацион ной карте континента Если проблемы идентичности и образы «идеальных отечеств» овладели умами широкого круга людей, то тема регионального членения так назы ваемого посткоммунистического пространства до сих пор остается пре рогативой интеллектуалов. Однако их концепции весьма влиятельны. Что бы верно их оценить, вновь необходима историческая перспектива.

Игры с цивилизационной картой Европы и разнообразными принци пами ее членения по степени возрастания цивилизации или варварства — занятие давнее и популярное среди политиков, идеологов, философов и историков как на востоке, так и на западе нашего континента. В своей не давно опубликованной книге «Изобретая Восточную Европу» Ларри Вольфф напомнил, что Никколо Макиавелли описывал в «Государе» втор жение войск Карла VIII в Италию как нашествие варваров. Деление Евро Алексей Миллер пы на цивилизованную и варварскую по оси Юг—Север восходит к вре менам Римской империи, но встречалось и в конце XVIII в., когда англича нин Уильям Кокс называл свою поездку в Польшу, Россию, Швецию и Да нию «путешествием по северным королевствам Европы». Век Просвеще ния принес и утвердил новое измерение европейских различий — по оси Запад—Восток. Граф Луи Филипп де Сегюр, ехавший послом в Петербург в 1784—85 годах, описывает, как он «совершенно покинул Европу» и «пе ренесся на десять веков вспять» при пересечении границы Пруссии и Польши. Тогда же американец Джон Ледьярд, ехавший в противополож ном направлении, приветствовал Европу, пересекая «великий рубеж меж ду азиатскими и европейскими манерами» на той же самой прусско польской границе6. Так что принадлежность Польши, как, впрочем, и дру гих стран, называющих себя сегодня центральноевропейскими, к Восточ ной, то есть к варварской и отсталой, Европе придумали не Уинстон Черчилль и Иосиф Сталин под конец Второй мировой войны, как искрен не полагают многие сторонники идеи Центральной Европы.

Эти или близкие к нему понятия входят в употребление только в 40 е годы XIX в. Кажется, впервые о «среднеевропейской экономической общ ности» написал в 1842 году немецкий экономист Фридрих Лист, опреде ляя пространство будущей немецкой экономической экспансии и вклю чая в него, между прочим, даже Бельгию. Идею германского господства, как экономического, так и политического, на пространстве между Росси ей и Германией активно разрабатывали и позднее: наиболее известный пример — книга Фридриха Науманна «Das Mitteleuropa»7.

В самой же Центральной Европе (как ее понимают сегодня)8 первые попытки определить специфику региона были сделаны в бурном 1848 году.

Лидер чешского национального движения Франтишек Палацкий писал тогда: «Вдоль границ Российской империи живет много народов: славяне, румыны, венгры, немцы. Никто из них в отдельности не имеет достаточ но сил, чтобы сопротивляться могущественному восточному соседу. Они могут это сделать, только будучи тесно и прочно объединенными». Нем цы попали в этот перечень лишь постольку, поскольку не были объедине ны в мощное государство: говоря о немцах, Палацкий явно имел в виду не Пруссию, а австрийских немцев и немецкую диаспору Центральной Ев ропы.

Таким образом, в самой Центральной Европе концепция ее особости с самого начала отвечала на конкретные политические проблемы и вклю чала в себя два мотива — объединительный и изоляционистский. Подчер кивая общность судеб и опасностей, сближающую народы региона, при зывая к солидарности, она с переменным и довольно ограниченным ус пехом выполняла интегрирующую роль. В основе этого императива лежа ла защита прежде всего от России, часто — от России и Германии.

8 Pro et Contra • Том 3 • №2 • Весна Восток Европы или на восток от Европы «Сдавленность» между Россией и Германией стала основным мотивом кон цепции Центральной Европы в самом регионе. Но ее нередко использо вали также для изоляции и ранжирования населявших ее «малых» наро дов. Отсюда — известная шутка о том, что в этой части мира все убежде ны, будто граница региона проходит по рубежам их страны с восточным соседом.

В межвоенные годы концепция Центральной Европы перестала быть ис ключительной собственностью политических мыслителей. Историки новых независимых государств, возникших в Центральной Европе после Первой мировой войны, боролись за новое место в истории для своих стран. На V и VI Всемирных конгрессах историков (Брюссель, 1923 и Осло, 1928) поляк Оскар Халецкий поставил вопрос о цивилизационных различиях между за падной и восточной частями Восточной Европы, в которую тогда включали все земли на восток от Германии. Историкам анализ проблемы цивилизаци онных различий давался лучше, чем политикам, если они оказывались спо собны освободиться от давления современных им политических обстоя тельств9. Образцом глубокого исторического анализа проблемы региональ ных различий в Европе может служить эссе венгерского ученого Енё Сюча «Три исторических региона Европы», где показано, что ключевой характери стикой центральноевропейских обществ были неустойчивость развития, сры вы в процессе капиталистической модернизации из за недостаточной кон центрации «западных» социальных элементов10.





После войны в государствах региона, попавших под власть коммунис тических режимов, идея Центральной Европы, противоречившая офици альной концепции единства социалистического востока Европы, приоб рела явственно оппозиционное звучание. В советском политическом лек сиконе понятие «Центральная Европа» отсутствовало, к нему всегда отно сились с подозрением. Помимо образа «соцлагеря» этой идее пытались противопоставить и уходившую корнями в XIX век идею славянской общ ности — в прошлом веке славяне Центральной Европы симпатизировали ей тем больше, чем сильнее ощущалась германская угроза и чем дальше от них была Россия.

В эссе «Нищета малых восточноевропейских государств», где речь шла о государствах, которые сегодня называют ядром Центральной Европы, венгерский мыслитель Иштван Бибо отметил особую психологическую черту народов Польши, Венгрии и Чехии, характерную, однако, и для мен талитета наших непосредственных соседей на западе: экзистенциальный страх, переживаемый на коллективном уровне, перед реальной или вооб раженной (пропорции могут быть различны) угрозой гибели националь ной общности в результате лишения ее государственной самостоятельно сти, ассимиляции, депортации или геноцида11. Этот страх был связан спер ва с турками, позже с немцами (у украинцев и белорусов с поляками), а Алексей Миллер впоследствии и с Россией. Германию перестали воспринимать как непос редственную угрозу после Второй мировой войны, Турцию — много рань ше. Этот экзистенциальный страх, воспитанный веками непредсказуемо го, зачастую катастрофического развития, последние полвека сосредото чивался на СССР, а после 1991 года был перенесен на Россию. Современ ное издание концепции Центральной Европы сформировалось именно в такой атмосфере.

В России эта черта дискурса о Центральной Европе вызывает раздра жение и, что более важно, непонимание. До последнего времени в мен тальности русских не было мотива, связанного со страхом оказаться эт нической жертвой. Русские всегда чувствовали себя жертвами притесне ния, но со стороны государства, которое не было им этнически чуждым.

Феномен, о котором писал Бибо, русским психологически далек и потому непонятен, как, впрочем, и западноевропейцам. Коллективные экзистен циальные страхи трудно отнести к числу здоровых черт психики, но и неумение их понять, задуматься о серьезности их причин нельзя считать достоинством, особенно если речь идет о нации, которой остро необхо димо критически осмыслить свою историю, в том числе прошлые грехи перед соседями. Именно здесь лежат исторические корни кризиса пони мания и доверия, характерного для отношений современной России с ее непосредственными и бывшими соседями на западе.

В 80 е годы политическая дискуссия о Центральной Европе заметно оживилась. Новое поколение публицистов, эмигрировавших на Запад, впервые привлекло внимание тамошнего общественного мнения к этoй теме — во многом благодаря кризису социалистической системы. В кон це 80 х по мере ослабления цензуры тема Центральной Европы заняла важное место в печати стран региона12.

Практически все западные наблюдатели, следящие за развитием cовре менной политической дискуссии о Центральной Европе, оценивают ее скептически. Можно вполне согласиться с английским политологом и эс сеистом Тимоти Гартоном Эшем, написавшим: «Первое наблюдение над этой дискуссией... заключается в том, что она в основном идет на том уров не абстрактных, неопределенных и идеалистических обобщений, кото рый делает рациональную и эмпирическую критику невозможной»13. Ему вторит американский ученый Тони Джадт: «Центральную Европу превра тила в идеализированную Европу наша культура ностальгии... Но если спу ститься обратно на землю, Центральная Европа остается весьма смутным (политическим) проектом»14.

Средства массовой информации и по сей день довольно противоре чиво трактуют понятия «Центральная Европа» и «Восточная Европа». В день, когда я писал это эссе, польская телевизионная программа новостей сообщила, что Румыния последней из центральноевропейских стран от 10 Pro et Contra • Том 3 • №2 • Весна Восток Европы или на восток от Европы крыла архивы тайной полиции, британская же поведала о наплыве бежен цев из Чехии, Словакии и других стран Восточной Европы.

Норвежский исследователь Айвер Нойман, исходящий из того, что идентичность — это не данность, а отношение, постоянно формируемое и реформируемое в рамках определенного дискурса, сделал проницатель ное наблюдение: «Причина, по которой участники дискуссии не могут прийти к согласию, какую часть исторического и социального ландшаф та называть “Центральной Европой”, состоит в том, что Центральная Ев ропа просто создается в результате этой дискуссии»15. Нойман показал: в современном издании концепции Центральной Европы Запад играет двой ственную конституирующую роль «иного» и одновременно «своего», Рос сия же выступает исключительно в роли «чужого».

Pages:     || 2 | 3 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.