WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 ||

Если взглянуть на русскую культуру и ее ценности, имея в виду значимость, полезность, пригодность деятельной активности и ее результатов, сразу станут видны особенности. Там, где китаец будет кропотливо, хотя бы вручную, тонко и упорно работать, там, где немец будет технически виртуозничать, а англичанин и американец суперрационально использовать самые современные технологии, там – у русских обычен настрой на «тяп–ляп» и вышел кораблик, как в сказке. Да, мы чудесные вещи можем сработать, но «тяп–ляп», топором да долотом. И гордимся этим. В повести Лескова «Левша», наши умельцы-мастера «утерли нос» англичанам, подковав их миниатюрную искусственную блоху. А.М.Панченко, говоря об этом, обратил внимание на то, что подковать-то подковали, но блоха из-за этого повреждена была, перестала «верояции делать», т. е. танцевать. Подковали, чтоб «нос утереть». Лесков не это имел в виду, но для нас в производстве легко что-то невероятное придумать (иногда полезное, иногда – нет). Самое трудное – поставить нечто производимое на поток, чтобы качество «образца» оставалось высшим в массовых изделиях. При этом порой говорят, что культура проявляется там, где к вещи устанавливается отношение как к ценности, а не просто к чему-то полезному. И, дескать, в России именно таково отношение к вещам. Непохоже.

В России ориентация – и не на полезность и не на ценность вещи. Мы за вещи «не цепляемся», вещизм нам в общем чужд. И опять-таки гордимся этим, потому что вроде бы для нас важен человек, а не вещи, а уж если вещи – то уникальные, а не стандартные. Но на деле: и к вещи отношение бросовое, и к ее создателю (человеку), и к себе и к другому, мастеру. Ничто не важно, кроме воли: «кабы не было мне жалко лаптей, убежал бы от жены, да от детей» (русская народная песня). То-есть, главное желание русского человека – уйти от всякого, в том числе и от вещного утеснения.

Недаром на Западе собственность важна и уважаема, если нажита трудом.

У нас же к собственности отношение плевое. В.Розанов объяснил это тем, что:

«В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или когонибудь «обобрал». Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается» 1. До сих пор ее даже рядом терпеть не хотят.

Кроме того, собственность тоже привязывает. А мы не любим никакой зажатости. И в быту: пить – так пить, есть – так есть. На русских пирах издревле пить следовало «полным горлом, с охотою». Это показывало, что ты любишь Розанов В.В. Уединенное. М., 1990. С. 37.

хозяина, который старался накормить и напоить гостей для того, чтобы отвезти восвояси «без памяти» (хотя скоро напиться считалось неприличным). Другие народы тоже пили и пьют, зачастую в среднем не меньше, но по-другому. У русских питие сочеталось с привычкой «гулять так гулять» – по безобразничать, выйти из нормы, иначе скучно.

Вообще, что касается культурности – цивилизованности, ценностей – норм, и здесь для русских характерна некоторая двойственность. Издавна присуще тяготение к традиционности быта, даже воспринимаемого в качестве давящего, доведящего до тоски, к сохранению того, что есть: порядков в государстве, норм морали. Но в то же время русские люди проявляют и стремление к нарушению всяких норм и порядков.

Например, если говорить о политической стороне жизни, то русские тянутся к воле, к полной свободе. Демократизм в западном варианте – это слишком мало, а стало быть и не нужно. Но полная воля ведет к анархии.

Преодоление же анархии в обществе и государстве идет путем установления сильной власти и рабства для населения.

Вся история России – колебание между тянущимся рабством и вырывающимся диким бунтом своеволия. До Петра I дворянство и официально титуловалось «холопами» в своих обращениях к государю. Екатерина II приучала дворян к гордости. Но провинциальные помещики и при ней подписывались чином придворного лакея. Петровский «табель о рангах» ввел официальное чинопочитание. Патриархи после реформ Петра I – стали прямыми слугами светской власти. Священникам было вменено в обязанность доносить властям о враждебных намерениях в отношении к государству, об уклоняющихся от податей (используя в качестве источника информации исповедь).

В сфере права – тем более двойственность. Уважение к неписаным законам общины, мира держалось до революции. Разумеется, если это не противоречило государственным интересам. Но закон на Руси – никогда не был уважаем (закон, что дышло). И на уровне действия – постоянная реализация противозаконности, противоправности. Нарушение закона в общем считалось даже доблестью. Лишь бы не поймали. И законы плохо действовали.

Управление осуществлялось и до революции и после нее – подзаконными актами. Боялись не нарушения закона, а властей. Сильную руку уважали.

Власти, государство, община – все это, как считалось, выше человека, значительнее его. Отдельное вырывается и возвеличивается только в крайних проявлениях: святые или великие преступники.

В.О.Ключевский считал, что своеобразие психологии русской определялось своеобычными географическими условиями. Он писал о том, что народные приметы своенравны, как своенравна, отразившаяся в них природа См.: Ключевский В.О. О русской истории. М., 1993. С. 105–106.

(которая часто «смеется» над самыми осторожными расчетами). Это касается и климата и почвы. И даже самый расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое безнадежное и нерасчетливое решение (дразнит счастье), надеясь на «русский авось».



Природа и судьба приучили его выходить на прямую дорогу окольными путями. Он и мыслит и действует, как ходит. Есть особенности, определяемые нашими огромными равнинными пространствами, роднящие нас в чем-то с азиатскими кочевыми народами. Но в других отношениях мы ближе к европейцам.

Когда говорят и пишут о своеобразии русской культуры, то чаще всего ее и соотносят с культурами европейского Запада и азиатского Востока, в отношении к которым Россия оказывается чем-то средним: что-то близкое Западу, что-то Востоку, а в общем – свое. Действительно, русской культуре (как и любой) свойственно и то, что не взято ни с Запада, ни с Востока, ни с Юга. Но в ней есть и заимствования отовсюду. А есть моменты, просто сближающие ее с иными культурами, даже с теми, которые практически не воздействовали на нее.

Так, например, с Африкой и Латинской Америкой Россию в частности сближает то, что ценность времени и там и тут весьма сомнительна. В России уж во всяком случае всерьез не ценят времени, ни своего, ни чужого. Мы даже гордимся собственным презрением ко времени. И если для африканцев, латиноамериканцев время не ценно и только, то для русского человека оно, пожалуй, – антиценность. Точность, упорядоченность, последовательность для нас не просто непривлекательны, а отталкивающе скучны. Нам противно рассчитывать время. Нам трудно и не хочется жить и работать размеренно, нормированно, «по гудку». Наверное никому не хочется, но нам это как-то особенно не по нутру.

Зато, в отличие от многих иностранцев, ощутив острую необходимость, когда уже невозможно не сделать, не закончить нечто, – мы готовы «гореть» на работе сверх всякой меры, даже в ущерб себе лично. Делать же что-либо вовремя, да еще постоянно, для нас слишком мучительно. И торопиться, спешить, целенаправленно устремляясь в будущее, мы тоже не любим. Ведь «торопливость нужна при ловле блох».

Существует, правда, легенда, что мы, хоть и «долго запрягаем», но потом якобы быстро движемся и обожаем быструю езду. Откуда это, последнее, взял Гоголь Впрочем, он был великий фантазер. А может быть иллюзия любви к быстрой езде создалась потому, что мы, русские, очень редко быстро ездим при нашем вечном бездорожье. Да и едем обычно «туда, не знаю куда». Туда же, кстати, часто и приезжаем. Кажется, что мчимся, но почему-то чаще всего опаздываем на «праздник жизни».

А как лень двигаться! Не только быстро, а и вообще. О, российская лень! Она поразительна, хотя русские люди ленивы ничуть не более, чем другие. Лень родилась до цивилизации, до культуры, и переживет нас всех. Она присутствует в каждой из культур. Есть, однако, особенности западноевропейской, и африканской, и латиноамериканской, и азиатской лени, и русской тоже. Русская лень существенно отличается, скажем от азиатско-восточной, хотя обе бывают «беременны» взрывами активности (разного качества).

Наша лень – лень без неги, без сладкой расслабленности. Это если и покой, то тошнотворный, не в вечность устремленный. И не покой-свобода латиноамериканского «образца» с его легкомысленным забвением о будущем, даже ближайшем. Ну что азиатского, африканского или латиноамериканского в Обломове с его диваном или в обломовском Захаре И не западноевропейской лени тягаться с нашей по глубине! Русская лень – это действительная лень души, которой скучно двигаться и невозможно оцепенеть или вполне расслабиться. Это лень безвременья.

Но не только в лени, в обломовщине проявлены российские безвременье скуки и скука безвременья. Мы жили и живем, как недавно заметил М.Жванецкий, соединив прошлое с будущим, «вычеркнув к чертовой матери» настоящее. И соединение прошлого с будущим – жизненное и, вместе с тем, какое-то ирреальное. Еще П.Чаадаев знал, что: «Исторический опыт для нас не существует, поколения и века протекли без пользы для нас». Нет ни учета уроков прошлого, ни действительного сохранения его в настоящем, в живых традициях, живой вере, преемственности поколений. Но в нередких приступах патриотизма и псевдопатриотизма выражено сожаление об этом, даже негодование по этому поводу. И из отечественной истории пытаются вновь и вновь сделать идол, на который следует молиться сегодня и завтра.

А реально-то что оказывается ценным – настоящее Ничего подобного.

Жванецкий прав. Настоящее мы обычно клянем, порой сравнивая с невозрождаемым прошлым (миф о том, что раньше жили лучше). В настоящем – толком не живем, а живем призрачными надеждами на будущее, кардинально отличающееся от настоящего и напоминающее прошлое. С будущим в России отношения совершенно фантастические. Ибо нет у нас практической направленности к достижимой цели, а есть порыв: после того как не двигался никуда («сиднем сидел»), вдруг рванулся, и непременно «куда глаза глядят» или куда, как в сказке, «клубок покатился». Движение зачастую определяется временным, но сильным увлечением: человеком или идеей. А если ценностями, то недостижимыми, к которым ищется путь покороче и попрямее, которых хочется достичь сразу, рывком к ним подняться. И именно подняться, а не углубиться в «вечное» и не возвыситься над ним.

Никакой рациональности тут и быть не может, даже когда она по видимости есть. Рационализованность в смысле «планов громадья», проектов, государственно-бюрократических структур, в России – всегда иллюзорна, хотя Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М., 1989. С. 75.

отдельного человека она подминает под себя не менее, а более жестко, чем действительная, скажем буржуазная, рациональность. Но по сути – это некий псевдорационализованный хаос. И ритмы наших движений не рационализованы, как на Западе, и не эмоционально напряжены, как у африканцев, латиноамериканцев. Нам свойственна скорее принципиальная аритмия. Из протяжно-щемящей (а не ровно бесстрастной, как у степняков) слаборитмичной мелодии песни или жизни мы легко влетаем в невообразимую разухабистость плясовой и моментально готовы вернуться в тягуче-размытый простор тоски.





Наше хозяйство, наш быт – всегда устроены слишком временно. Кажется, даже кочевники устраивались тщательнее, более постоянно что-ли, чем оседлые русские. Ценности материально-вещные, ценности цивилизации имеют у нас ярковыраженный преходящий характер (как ценности!). Не в смысле быстрой смены их на более ценное (это скорее – Запад), а в смысле их малозначимости, когда они есть, хотя и желанности, когда их нет. Мы частенько хвастаемся этим, как проявлением широты русской натуры. Но зато все наше абстрактное стремление к хозяйственной, экономической культуре подрывается ориентацией на вечность впереди, а не на реальные значимости, не на сегодня и не на ближайшее завтра.

В сфере социально-политической, как только происходят существенные подвижки, обычно запоздалые и катастрофичные, – так мы убеждаемся, что наверное лучше было вовсе не двигаться. И тянет остановить начавшиеся изменения, затормозить, вернуться к прошлому. И тормозим, насколько возможно. Ровное же движение во времени и пространстве – как-то уж очень не по нашему, по-западному, тошно.

Все культуры, контактирующие с русской, имеют более четкие временные ориентации. И для них мы во многом таинственны с нашей (положим, преувеличенной!) открытостью к ценностям уже вроде бы ушедшим, временно провалившимся в ценностное ничто, и даже к еще не ставшим. В том числе и к ценностям других культур. Эта «открытость» связана (помимо всего прочего) с тягой к неощутимости времени, а то и другое – с некоторой пассивностью сознания. Уже было сказано, что Розанов и Бердяев видели что-то женственное, бабье в судьбе России и в русской душе. П.А.Флоренский считал, что:

«Активностью сознания время строится, пассивностью же, наоборот, расстраивается». В России слишком часто расстраивается время, распадается цепь времен, и слишком трудно восстанавливаются (если восстанавливаются) ее звенья.

Вот и сейчас очевидный момент такого распадения, расстраивания времени в России. И диалоги нашей культуры с другими (всегда непростые) в Флоренский П.А. Анализ пространственности и времени в художественно-изобразительных произведениях. М.: Прогресс, 1993. С. 227.

этих условиях крайне осложнены. В каких-то отношениях наше настоящее – это прошлое западноевропейской, а в чем-то и восточной, ну не культуры, так цивилизации. Но нам не хочется жить ни в туманном будущем Востока (тем более в его прошлом), ни в рационализованном прошлом, и даже настоящем, Запада. От Востока мы давно отделились, посчитав себя скорее европейцами, хотя и особенными. Но и Западу, его пути, по-прежнему не доверяем. Ведь это путь устройства настоящего, а нам надо в будущее, и не в их будущее, и быстро.

При этом мы можем принимать или не принимать западную теоретическую мысль, философию, чем-то увлекаться, по-своему трактовать, порождая русское своеобразие. В общем все же приемля этот чужой духовный опыт, чужую культуру, ибо приятие само по себе не требует большой и, главное действенной, активности сознания. И в сферах хозяйства, экономики, политики, права – мы теоретически готовы, а практически не желаем строить время, уважая и ценя его, устраивая будущее в настоящем, а не настоящее в будущем.

Странные отношения со временем по-разному проявляются в разных сферах жизни и культуры. Взять, например, нравственность. Скажем, вряд ли русский человек совестливее европейца или азиата. Но видимо можно утверждать, что и на Западе и на Востоке, и всюду, совесть оказалась менее тревожной, чем в России. Может быть потому, что в России намного слабее действие норм жизни, норм культуры (традиций, ритуала, закона, религиозных заповедей и т. д.). В связи с этим предвидение духовных последствий поступков как-то размыто, неопределенно. А если нет отчетливого осознания нарушения нормы, если нет и рационального расчета последствий, четкой цели, ясного видения разумности или неразумности действия, – то и ощущение его неправедности, греховности приходит (если приходит) запоздало. Мы очень сильно, как никто, каемся, мучаемся, страдаем, сделав нечто, чего в общем не хотелось, о чем как-то не подумалось. И мучения совести приобретают растянутый характер, характер болезненной бездейственности, болезненной от невозвратности, непоправимости вроде бы невольно содеянного.

К этому добавляется и то, что русский человек может позволить себе впадать в длительность тоски и боли, наполняя свое время именно этим, самым существенным. А.Ф.Лосев писал о времени как о боли истории, боли жизни. Но это ведь чисто русское время. На эту боль, на самоистязание такого рода у рационалиста западного типа, «бездушного» рационалиста, – нет свободных часов, не то что дней или лет: «У занятой пчелы нет времени для скорби» (В.Блейк). Восточный человек скорбь и боль свою ритуализует, а терзания совести умерит фаталистичностью взгляда на все, что происходит в «поднебесной». И или станет аскетом духа, замерев в недвижности, или, что чаще, будет стараться стойко, внешне спокойно перенести происшедшее. Или (если это другой Восток) ну, убьет себя в ритуально-эмоциональном порыве.

Pages:     | 1 |   ...   | 29 | 30 ||










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.