WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     || 2 |
Болербух, А. Г. Художественная литература в историческом аспекте / А. Г. Болербух // Крыніцазнаўства і спецыяльныя гістарычныя дысцыпліны. Вып. 2 / Рэдкал.: С. М. Ходзін (адказ. рэд.) і інш. – Мн.: БДУ, 2005. – С. 8–17 А. Г. БОЛЕБРУХ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА В ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКОМ АСПЕКТЕ Каждая эпоха оставляет по себе определенное количество вещественных, устных и письменных свидетельств о самых разнообразных сферах общественной жизни. Историки стараются исчерпывающе использовать ряд выявленных источников, прилагают усилия, чтобы найти новые для достоверного освещения избранного сюжета. Кроме того, залогом научного успеха в наше время является удачное применение новых методов анализа имеющейся информационной базы. Именно такой подход сделает возможным принять во внимание большее количество исторических фактов, которые содержатся в обработанных материалах. В 70—90-е годы ХХ в. как в Украине, так и за ее пределами велись активные поиски в области теории и методологии исторической науки, источниковедения и методики исторического исследования.

Предлагаемые новации, критические оценки добытого, разумеется, вызывали дискуссии, а то и острые споры, которые кое-кому дало основания истолковать эти теоретико-методологические «турниры» как кризис исторического познания; такие выводы делались и некоторыми участниками XVIII Международного конгресса исторических наук в Монреале (1995 г.). Однако то, что творится в исторической эпистемологии, неверно было бы рассматривать как исчерпанность ресурсов исследовательского ума для проникновения в действительную суть событий и явлений прошлого. Как представляется, речь должна идти о трудном переломном периоде в развитии историографии, о противоречивых поисках выхода на более высокий уровень наших теоретико-методологических представлений.

Одним из направлений этих поисков стали исследования процесса образования в сознании ученого-историка образа прошлого (со- 7 бытия, факта, лица и т. п.), определение факторов, которые влияют на его формирование, и степени соответствия такого образа реальной действительности. В 1970-х годах в зарубежной историографии (США, Франция, Великобритания, Швеция и др.) возникло течение, получившее условное название «новая интеллектуальная история». По своему характеру она была проявлением постмодернистского мировоззрения и испытала ощутимое влияние лингвистики и литературоведения. «Представители этого направления, — пишет А. Я. Гуревич, — поставили под вопрос обычное понимание исторической истины, а некоторые из них вообще отвергают саму возможность обсуждения подобного вопроса. Соответственно логике их соображений, историк так же суверенно создает исторический текст, как создает его поэт или писатель. Текст историка, твердят постмодернисты, — это повествовательный дискурс, нарратив, подчиняющийся тем же правилам риторики, которые обнаруживаются в художественной литературе»1. В середине 1990-х годов «интеллектуалы» начинают пересматривать свою позицию, отказываются от крайностей, в некоторой степени признают связь между реальными фактами прошлого и произведением ученого-историка.

Не разделяя взглядов постмодернистов на характер исторической науки, следует, однако, указать, что они предложили исследователям немало интересных и глубоких наблюдений относительно особенностей процесса познания человеком своей социальной среды. В частности, представители «новой интеллектуальной истории» подчеркнули принципиальную близость художественной литературы и исторической науки, поскольку обе предлагают читателю образы, а не точные копии (отражения) реальной действительности. Такие образы различаются методом обработки и изложения материала, функциями в духовной культуре и т. д., но имеют одну общую цель — содействуют познанию человеком окружающего мира, утверждению в нем. Русский писатель С. Залыгин говорив: «Настроение познания присуще творчеству вообще, а не только художественному творчеству»2. Литература, с точки зрения М. И. Конрада, является «особой категорией духовной творческой деятельности общества, которая отличается от философии, науки, искусства и вместе с тем, соединенная с ними, поскольку она пользуется всеми их средствами: понятиями, символами, образами, метром, ритмом, эвфонией»3.

Проблема соотношения искусства, литературы с наукой, их специфики и общих черт живо разрабатывается отечественными и зарубежными учеными4. И сейчас можно считать доказанным тезис о том, что художественная литература имеет определенное значение для исторической науки как своеобразный источник, в котором отразились такие грани реальной действительности, которые не могли быть зафиксированными в источниках других типов. Еще В. О. Ключевский в 1899 г., произнося речь в связи с открытием в Москве памятника А. С. Пушкину, специально подчеркивал: «Все написанное Пушкиным — исторический документ, длинный ряд его произведений — поэтическая летопись его времени... Без Пушкина нельзя вообразить себе эпохи 20-х и 30-х годов, как нельзя без его произведений написать историю первой половины нашего столетия»5. На примере анализа «Евгения Онегина» А. Пушкина В. Ключевский удачно продемонстрировал те неисчерпаемые возможности, которые открывают для историка талантливые творения художественной литературы. Роман в стихах русского поэта помог выдающемуся историку лучше разобраться в исторической роли дворянства, в его отношении к реальной действительности, в частности, как указал В. Ключевский, образование господствующего сословия не оказывало содействие, а мешало ему активно и осмысленно выполнять свои руководящие функции в обществе: «... такое образование при содействии унаследованных предрассудков и наклонностей и новых влияний сделала одних нетерпеливыми новаторами, которые хотели все перестроить вместе, других — нерешительными пессимистами, которые не знали, что делать, а третьих бросила в настроения, которые лишали способности и желания сделать что-либо. Эти последние — наши Онегины»6.

Чуть раньше, в 1896 г., В. Ключевский написал большую статью, которую назвал довольно красноречиво: «Недоросль» Фонвизина: опыт исторического объяснения учебной пьесы». В ней ученый показал, что писатель не придумал своих персонажей, а взял их прямо из жизни и «взял, в чем застал, без всяких культурных покрытий, и так и поставил их на сцену со всем раздором ихнауки, искусства и вместе с тем, соединенная с ними, поскольку она пользуется всеми их средствами: понятиями, символами, образами, метром, ритмом, эвфонией»3.

Проблема соотношения искусства, литературы с наукой, их специфики и общих черт живо разрабатывается отечественными и зарубежными учеными4. И сейчас можно считать доказанным тезис о том, что художественная литература имеет определенное значение для исторической науки как своеобразный источник, в котором отразились такие грани реальной действительности, которые не могли быть зафиксированными в источниках других типов. Еще В. О. Ключевский в 1899 г., произнося речь в связи с открытием в Москве памятника А. С. Пушкину, специально подчеркивал: «Все написанное Пушкиным — исторический документ, длинный ряд его произведений — поэтическая летопись его времени... Без Пушкина нельзя вообразить себе эпохи 20-х и 30-х годов, как нельзя без его произведений написать историю первой половины нашего столетия»5. На примере анализа «Евгения Онегина» А. Пушкина В. Ключевский удачно продемонстрировал те неисчерпаемые возможности, которые открывают для историка талантливые творения художественной литературы. Роман в стихах русского поэта помог выдающемуся историку лучше разобраться в исторической роли дворянства, в его отношении к реальной действительности, в частности, как указал В. Ключевский, образование господствующего сословия не оказывало содействие, а мешало ему активно и осмысленно выполнять свои руководящие функции в обществе: «... такое образование при содействии унаследованных предрассудков и наклонностей и новых влияний сделала одних нетерпеливыми новаторами, которые хотели все перестроить вместе, других — нерешительными пессимистами, которые не знали, что делать, а третьих бросила в настроения, которые лишали способности и желания сделать что-либо. Эти последние — наши Онегины»6.

Чуть раньше, в 1896 г., В. Ключевский написал большую статью, которую назвал довольно красноречиво: «Недоросль» Фонвизина: опыт исторического объяснения учебной пьесы». В ней ученый показал, что писатель не придумал своих персонажей, а взял их прямо из жизни и «взял, в чем застал, без всяких культурных покрытий, и так и поставил их на сцену со всем раздором их отношений, с всем содомом их неубранных инстинктов и интересов»7. Фонвизинская пьеса помогла историку, так сказать, наглядно представить социальные последствия указа Петра III 1762 г., который получил в широких кругах господствующего сословия название «Указ в вольности дво- рянской». Реакция, в особенности провинциального дворянства, была такой, что это нанесло почти непоправимый вред ведущей роли «благородного сословия» в обществе: дворянство решило, что император снимает с него любые обязанности и предоставляет неограниченные права. А часть дворянства вообще стремилась получить «патент на сословную привилегию беззакония». Такое отношение к государственным и общественным долгам, писал В. Ключевский, превратило дворянских «недорослів» в грубых, дурных невежд и бездельников, а правительство недаром опасалось «одичания» дворянства8, которое пренебрегало службой и необходимой для нее подготовкой, в частности образованием.

В. Ключевский, как видим, искал в художественной литературе не исторических фактов и реальных исторических лиц, а дополнительного средства познания прошлого, стремился посмотреть на него глазами талантливого и проникновенного мастера слова. В рецензии на одну из работ С. Ф. Платонова он специально остановился на вопросе об источниковом значении художественной литературы: «...что называть фактическим материалом для историка Исторические факты — не одни события; идеи, взгляды, чувства, впечатления людей определенного времени — те же факты и очень важные...»9.

Высоко ценил художественные произведения именно с этой точки зрения известный историк российского крестьянства В. И. Семевский10. Широко использовали этот источник в своих работах Г. В. Плеханов, М. О. Бердяев, Н. И. Костомаров, Н. П. Драгоманов и др.

Тем не менее большинство историков предубежденно относится к литературе, не доверяя фактической основе художественных произведений, а поэтому в лучшем случае использует отрывки из последних как иллюстрации к тем или другим описываемым исследователем реальных событий. Сдерживающим фактором, следует признать, является отсутствие основательных исследований относительно методики анализа произведений художественной литературы как исторического источника. Эта проблема очень сложная, к ее решению научные работники почти не приступали, если не учитывать отдельные, разрозненные наблюдения в работах по другим вопросам. Поэтому в данной статье будут предложены лишь некоторые соображения по этому поводу.

Писатель в зависимости от избранных эстетичных приоритетов и принадлежности к определенному стилю своеобразно отображает действительность, современную или минувшую, иначе фиксирует реальные черты собственной эпохи, чем его коллега, который разделяет противоположные принципы творческого воспроизведения жизни. Реалисты и романтики, символисты и футуристы, акмеисти или фантасты — каждый из них имеет отличные от других представление о задаче литературы и ее социальных функциях. А почитатели «чистого» искусства, «искусства для искусства» вообще убежденные в том, что выдающиеся творения писателя, поэта, художника или музыканта оказывают неизгладимое облагораживающее влияние на духовный мир читателя, зрителя, слушателя и тем самым оправдывают свое существование независимо от того, отражают они реальную действительность или нет, наставляют аудиторию или предоставляют ей возможность самой избирать пригодный способ социального поведения.

И все же от самого зарождения искусство было призвано оказывать содействие адаптации человека к своей социальной и естественной среде, оно «работало» в этом первоначально заданном «режиме». Разные эстетичные системы лишь разнообразили этот «режим», но не были в состоянии его проигнорировать полностью, так как это означало бы отказ от самой природы искусства. Уместным здесь будет вспомнить один из рассказов К. Чапека о поэте, который стал невольным свидетелем трагического события: автомобиль смертельно травмировал человека; свои впечатления он, ошеломленный, изложил стихами, но в весьма абстрактной и усложненной манере, которые, казалось, не имели никакого отношения к тому, что произошло. Поэт оказался единственным свидетелем трагедии, и поэтому следователям не оставалось ничего другого, как вместе с ним засесть за разбор его произведения. Наконец выяснилось, что поэт бессознательно, подчиняясь законам художественного творчества, в специфической стилевой манере зафиксировал все подробности преступления, даже номер автомобиля («лебеди» — двойки и т. п.).

Конечно, приведенный пример, каким бы красноречивым он не был, не может служить убедительным доказательством тождественности фактической структуры литературного произведения и жизни; эти системы полностью не совпадают и не должны совпадать, так как литература не копирует реальную действительность. Последняя появляется перед читателем уже в превращенном писателем виде как следствие действия эстетичного способа познания общественно- го бытия, безотносительно к тому, исторический ли это роман, художественная ли это повесть.

Ученый-историк, используя документальные и нарративные источники, старается восстановить цепь соответствующей действительности фактов прошлого и причинно-следственных связей между ними.

Известный французский романист 20—30-х гг. XX ст. Ф. Мориак в статье «Романист и его персонажи» (1933 г.) отмечал, что художественные произведения построены из элементов, взятых из действительности, из наблюдений романистов над жизнью, за окружающими людьми, в конце концов из познания самых себя, герои романа, писал он, «рождаются от брака романиста с действительностью». В то же время Ф. Мориак предостерегал относительно попыток рассматривать литературное произведение как зеркальное отражение жизни и людей определенной эпохи: «Провести границу между тем, что в плодах союза (романиста с действительностью — А. Б.) принадлежит собственно писателю, что он вложил своего, и тем, что заимствованно ним из внешнего мира, — рискованная затея. Во всяком случае, каждый романист может говорить в этой ситуации лишь за себя, и наблюдение, которыми я решаюсь поделиться, относятся только ко мне»11.

Произведения художественной литературы содержат интересный, а иногда, возможно, и неожиданный материал для историка. Этот материал позволяет посмотреть на избранную научную проблему совсем с другой стороны, чем это допускают традиционные актовые ли нарративные источники. Тем не менее надо принимать во внимание особенности оторажения действительности в искусстве, специфические черты творческого процесса отдельного автора. Названные вопросы довольно подробно рассмотрены литературоведением, а поэтому историкам необходимо лишь обобщить его достижения под углом зрения интересов собственной области научного творчества.

Pages:     || 2 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.